Был воздух церкви пряничен и мягок,
и медом в сотах плавилась Звезда,
а мы вошли и, не снимая шапок,
приблизились к предвестнику Суда.

Архангел спал. И, как фарфор, был тонок
весь этот мир, стоящий на китах,
спал, розовея, плача, как ребенок,
запутавшийся в луговых цветах.

Лишь два крыла, заточенные, возле
напоминали о Верховном Дне,
но спали: меч, труба и свора песья
тех гончих, что пойдут с небес в огне.

Но звездные луга уже косили,
и ангела будили впопыхах,
и воздух пах рождественской ванилью,
и, погибая, вспыхивал в устах.

И Рождества святого осторожно
звезду сжимала зимняя купель,
и песий рык сон ангела тревожил.
И был рассвет. Была виолончель.

***
Перелетных кормила хлебом,
зимовавших - мерзлой рябиной,
повенчала земное с небом,
горный воздух - с тоской голубиной.

И меня, в награду за это,
как на жизнь по имени Вечность,
в Книгу мира внесли поэтом,
нищетою одели плечи.

Зимний сад мой в снегах и птицах,
вишни - краше китайских пагод,
на ладонях моих крупицы
кровяных рябиновых ягод.

И когда зимовавших стая
сад мой выстуженный покинет -
в нищету я, как в горностаи,
завернусь, и сяду к камину.

Зябкой жизни моей дыханье
мотыльком умрет у лампады,
и окончится мирозданье
дрожью звезд, и пеньем цикады.

***
Еще мерцают по земле
неродниковые озера,
где отражаются во мгле
на дне уснувшие соборы.
Там в белый Китеж на века
молчит колоколами всеми,
и сводов стрельчатых строка
водой вмурована вовремя.
И строен он как детский сон,
его во тьме трепещут плиты,
там в слитках колокольный звон
на черном дне лежит, забытый.
А я люблю древесный свет,
сосновый зной, сквозные тени,
мне ведомо, что смерти нет,
есть медленное затопленье.
Есть имя вечное - вода,
бессмертьем равное эфиру,
она до Страшного Суда -
стекло спасительное мира.
Под нею спит Россия-мать,
дыша всей жизнью неизлитой,
не время Китежу вставать,
ведь Книга жизни не раскрыта.
Его поднимут небеса
из озера святого склепа,
тогда раскроются глаза,
и Китеж захлебнется небом.
Пока же миром правит срам -
мой век с Россией пребывает,
души ее озерный храм
сквозь воды вечности сияет.

***
Червонным золотом времен
страницы Библии теплели,
в них было Солнце, слезы, сон
и виноградные капели.
В них первородного греха
был привкус на листве погасшей,
и в них тепла была соха
в ладонях темных землепашца.
В них было небо… А под ним
мир пребывал в лучистой пыли,
в них небу пели брачный гимн,
и в смерти в небо уходили.
Не знаю я, когда запрет
землей на небо был положен,
но потускнел великий свет,
и солнце стало осторожней.
И задыхающийся век
в меня взглянул угасшим взглядом,
под сном отяжелевших век
старинным ужасом объятым.
И я раскрыла небу дверь,
и стих мой синью захлебнулся,
и век мой, золотистый зверь,
мурлыкая у ног свернулся.